Время стонет, мысли воют. Твоя совесть не позволит всё забыть.
Каждый волен, кого хочет, ненавидеть и любить. А я житель снов твоих, принимай меня, как таблетки. И свет ищи...
От любви твоей разрывается грудная клетка. Каждый твой вздох я принимаю в объятиях ночи.
О, этих сказок ты знаешь конец: может, я принц, а может, я лжец? И ты, сомнениям своим вопреки.
Ставки, риски — дай мне взять тебя полностью! Не верь очертаньям моим, проберись в моё сердце и найди там заветный ответ...
Я хочу быть с тобой, без тебя мне никак, без тебя меня нет.

Он всегда говорил красиво, но сейчас слова били, как заклинания. «Я сожгу тебя изнутри. Я вытравлю из твоей головы все остальные мысли, кроме моего имени. Заполню твою пустоту так плотно, что ты разучишься дышать без моего разрешения». Если бы кто‑то другой осмелился сказать мне такое — я бы рассмеялся ему в лицо. Пустые угрозы. Я сам — огонь, хаос, ломка мира. Чем меня, по сути, можно ещё «сжечь»? Но когда это выдыхает Феликс, склонившись надо мной, вдавливая меня в матрас так, что я почти сливаюсь с ним, — эти обещания звучат не как угроза. Как пророчество. Я извиваюсь под ним не потому, что пытаюсь сбросить. Наоборот — потому что каждое движение, каждая смена веса, каждый сантиметр его тела, наваливающегося на моё, создают во мне такое напряжение, что оно не помещается в статичность. Тело само ищет, крутится, подаётся навстречу, словно пытается поймать идеальное положение, где желание перестанет быть болью и станет чистым, бесстыдным наслаждением.
Он сдвигается — резко, точно, бескомпромиссно — и наши тела сталкиваются так плотно, что у меня действительно перехватывает дыхание. Воздух вырывается из лёгких судорожным, рваным выдохом. Спина выгибается дугой, мышцы под кожей вздрагивают, будто по ним прошёл ток. Я цепляюсь за его спину, вгрызаясь пальцами в мышцы, не зная, то ли тянуть его ближе, то ли хоть как‑то удержаться в этом нарастающем шторме. Он тут же вжимает меня обратно в матрас — как будто не позволяет даже на миг вырваться из заданного им ритма, из очерченных им границ. Жёстко. Медленно. Издевательски осознанно. В каждом его движении — демонстрация: вот кто сейчас главный.
И самое странное — мне это чудовищно нравится.
Я, который всегда был сверху. В буквальном и во всех переносных смыслах. Я привык давить, направлять, ломать, держать инициативу в зубах, как нож. Привык, что если кто‑то подо мной — это значит, я контролирую. Я решаю, сколько он выдержит. Я задаю темп и силу. Теперь — наоборот. Я лежу под ним. Прижатый, распластанный, лишённый опоры, зажатый между матрасом и его телом, втиснутый в ту роль, которую всегда презирал — роль того, кого берут. И мне не просто не хочется сбежать — мне нравится до невыносимого, до дрожи, до почти болезненного восторга. Меня никогда не брали. Не в таком смысле. Никогда не было того, кто мог бы по‑настоящему перевернуть меня лицом к беспомощности и сделать это не как наказание, а как… дар. Это ощущается именно так: даром. Дикой роскошью — позволить себе не держать всё под контролем.
Я горю изнутри.
Не магией — хотя и она завывала где‑то на границе сознания, рвалась наружу, искрилась, цепляясь за стены комнаты. Горю желанием — простым, физическим, без философии. Хочу его так плотно, так полностью, что каждый нерв в теле обнажён. Каждое его движение по моей груди — жёсткое, царапающее, оставляющее красные следы на шрамах — не унижает, а подтверждает: он видит всё. Шрамы, трещины, уродство. И не останавливается. Не щадит, не делает вид, что их нет. Напротив: он будто подчёркивает их, обводит, присваивает вместе с остальным. Когда его зубы впиваются в мою ключицу, когда медный привкус собственной крови взрывается на языке, я не думаю о боли. Я думаю только о том, насколько глубоко он сейчас пишет своё «я здесь» в моё тело. Насколько необратимо оставляет следы. У меня вырывается тот самый низкий, сдавленный стон, который я бы никогда не позволил себе издать вслух при других обстоятельствах. Грудной, рваный, честный до неприличия. И я чувствую, как он на этом звуке буквально замирает на долю секунды — как дирижёр, услышавший идеальную ноту. Я ловлю себя на том, что хочу давать ему ещё. Ещё этих звуков. Ещё этих реакций. Хочу, чтобы он узнал: я могу быть таким — не всесильным разрушителем, а тем, кто извивается под ним от удовольствия, от невозможности выдержать, но не желает остановки. Его язык скользит по моим рёбрам, по белесому, некрасивому шраму, и это… выбивает из меня последние крохи самоконтроля. Это самый уродливый след прошлого, то, что я ненавидел во внешности больше всего. То, что всегда скрывал. Он не просто смотрит на него — он касается его ртом. Слизывает пот, проходит по этой искалеченной линии, как будто она — священный текст. Внутри меня что‑то хрупко ломается.

Я впервые чувствую, что меня не просто терпят «вместе с багажом», а принимают с этим багажом как частью целого. И это странным образом усиливает возбуждение сильнее любой физической ласки. Будто каждая трещина, каждое уродство стало ещё одной эрогенной зоной — потому что теперь к ним прикасается не отвращение, а его рот. Его язык. Его намерение остаться. Я изгибаюсь под ним, сам, без приказа. Бёдра ищут его, грудь тянется к его рукам, шея — к его зубам. Я чувствую себя одновременно слишком большим для собственного тела и слишком тесно в нём же заключённым. Вся моя суть сосредоточена в одном - быть с ним. Сейчас. Полностью. Без остатка. Слова вырываются, прежде чем я успеваю их отфильтровать:

— Ты… понятия не имеешь, что ты делаешь со мной, — шепчу я хрипло, захватывая воздух ртом, как утопающий. — Я… я всегда был сверху, Феликс. Всегда. Надо всем. Над ними. Над миром. Над собой. 

Мой смех получается сорванным, почти безумным.

— А сейчас я лежу под тобой… и не могу… не хочу… ничего с этим сделать. Понимаешь? Я… не хочу обратно.

Я скольжу ладонями по его спине — уже не цепляясь, а гладя, прожигая пальцами каждую мышцу.

— Я хочу тебя, — выдыхаю прямо в его кожу, не стесняясь больше ни формулировок, ни правды. — Хочу быть с тобой, в тебе, под тобой, над тобой — вообще неважно как. Главное — с тобой.

Я чуть поднимаю голову, ловлю его взгляд снизу — затуманенный, тяжёлый, хищный — и усмехаюсь, на этот раз тихо, почти по‑детски беспомощно:

— Я впервые… не ломаю. Не уничтожаю. Не беру силой. Я просто… наслаждаюсь тобой. Как идиот. Как тот самый древний идиот, о котором ты говорил. 

Жар внутри поднимается ещё выше, и я уже не отделяю физическое от всего остального.

— И да... — шепчу, срываясь на стоны между словами, — я по‑прежнему хочу тебя взять. До конца. Целиком. Хочу, чтобы ты чувствовал меня так же остро, как я чувствую тебя сейчас.

Я прижимаюсь к нему всем телом, впечатывая каждую линию себя в каждую линию его.

— Но ещё больше… — я зажмуриваюсь, вжимаясь затылком в подушку, — ещё больше я хочу, чтобы ты взял меня. До конца. Чтобы уже не осталось ни единой части меня, которая могла бы назвать себя «ничьей». 

И, выгибаясь под ним, охрипший от собственных звуков, от его прикосновений, от того, как он безжалостно и жадно читает моё тело губами и руками, я вдруг понимаю: я действительно готов рискнуть быть сожжённым изнутри. Если этим огнём будет он. Он сжал мой член своими холодными пальцами — и всё, что я знал о себе, на секунду перестало существовать. Разница температур — его ледяные пальцы и мой пылающий, натянутый до боли жар — была такой, что мир просто… оборвался. В одну мигроварп-секунду я перестал быть древним существом, дирижёром хаоса, хозяином нитей. Осталась одна, примитивная, звериная реакция: выгнуться, дёрнуться, впиться пальцами в простыню, пытаться ухватить хоть что‑то, кроме всепоглощающего удовольствия. Он вёл рукой медленно, методично, выверяя каждое движение так, будто изучал, где именно проходит грань моего самообладания. От основания — вверх, к самому краю — и обратно, чуть меняя силу, ритм, угол. Никакой жалости. Никакой поспешности. Чистый, выверенный садизм того, кто знает: его власть — абсолютна.
Звериный крик вырвался из меня сам, как будто его выжгли каленым железом. Рваный, сдавленный, слишком громкий для этой комнаты, слишком откровенный для меня. В моменте, когда звук сорвался с губ, я на долю секунды возненавидел себя за то, что позволил — а потом меня накрыла такая волна наслаждения, что я забыл, как дышать.

Где‑то там, за панорамным стеклом, нити реальности сошли с ума. Они закручивались в исполинскую воронку, ломались, сплетались, вспыхивали и гасли, как перегоревшие звёзды. Внешний мир отражал моё внутреннее короткое замыкание: древний разум, веками привыкший контролировать катастрофы, не справлялся с одной — в собственном теле. Он издевательски шепчет про «то, что принадлежит ему», а я… да, мне нравится. Позорно, бесповоротно, до дрожи нравится. Нравится быть этим «его». Нравится, что он берёт, а не просит. Нравится, что он не оставляет мне ни сантиметра для бегства. Каждый раз, когда я сам подаюсь навстречу его руке, он чуть отстраняется — и я буквально чувствую, как меня рвёт пополам между яростью и безумной, стыдной благодарностью. Он не даёт мне сорваться. Не позволяет спрятаться в короткой, быстрой разрядке. Он растягивает моё желание, мучает им, как мясник, который знает толк в выдержке.
И я горю.
Когда он перекидывает ногу через мои бёдра и оказывается сверху, оседлав меня, — мир окончательно становится плоским. Есть только он. Его вес на мне. Его хищный, растрёпанный, до неприличия торжествующий вид. Его глаза — чёрные, горящие, без намёка на сдержанность или благородство. Следы крови на шее, которые я сам ему оставил. Проректор. Аристократ. Сноб. Все эти ярлыки сейчас смешны. Он — чистый хищник, опьянённый властью. И это видение сжигает меня сильнее любого ада. Он нависает, упираясь рукой в матрас возле моей головы, вторая рука продолжает свой мучительный труд. Рваный, выматывающий ритм сводит с ума: мне кажется, ещё миг — и меня просто разорвёт. Лицо плывёт, черты распадаются, всё, что во мне было выстроено и выверено, превращается в одну сплошную гримасу страсти. Его фраза про «дрочить в темноте для пугливых подростков» заставила бы меня рассмеяться в любой другой момент. Сейчас — я едва понимаю слова. Только смысл пробивается сквозь шум крови в ушах: этого мало. Он прав. Этого чудовищно мало по сравнению с тем, чего мы оба на самом деле хотим. И вдруг я понимаю, что он собирается сделать дальше.

Всё внутри сжимается. Не от отвращения — от ужасающего, непривычного, неизведанного ожидания. Я никогда не был по эту сторону. Никогда не был тем, кого «берут» до конца. Не был тем, кто открывается не только душой, не только магией, но и телом — так, чтобы уже нельзя было притворяться, будто это просто игра в власть. Он отпускает мой член. Это почти физическая потеря — как будто меня выдёргивают из поля гравитации. Я хватаю воздух ртом, жадно, некрасиво, как утопающий, которого на миг вытянули на поверхность. Всё тело трясёт крупной дрожью — мышцы отзываются на каждый прожитый им миг пытки и удовольствия. Я тянусь к нему сам, неосознанно. Пальцами, бёдрами, грудью, взглядом. Слепо, ослеплённый этим внезапно обрезанным наслаждением. Каждая клеточка орёт: «Верни», «Ещё», «Не останавливайся». Я никогда раньше не знал, что можно так остро жаждать продолжения. И сквозь это беспощадное, животное «хочу» поднимается другая, гораздо более страшная правда: Я хочу его всего. В себя. Насквозь. Насмерть. До потери ориентации в собственной сущности. Хочу вобрать в себя Феликса так, чтобы уже нельзя было провести чёткую границу, где заканчиваюсь я и начинаются его следы.
Я горю от этого желания. Не просто от прикосновений. От самой мысли: он войдёт в меня — в тёмное, непривычное, никогда прежде не отданное пространство, — и это станет точкой невозврата. После этого я уже не смогу убедить себя, что «ничей». Что я — независимый, самодостаточный, не привязанный.
Я буду связан с ним. До конца. До дна.
Это знание пугает так сильно, что часть меня хочет отпрянуть. Но тело — не слушает. Тело тянется к нему, как к единственному источнику, способному залить изнутри мою пустоту магмой. Он сказал: «Я твой. Попробуй переварить это и не подавиться». Я осознаю, что это не только о нём. Это и обо мне. О том, что сейчас, в эту секунду, я тоже говорю без слов — Я твой. Возьми. Посмотри, что ты сможешь со мной сделать. Я лежу под ним, захлёбываясь воздухом и желанием, и вдруг очень ясно понимаю: я действительно готов рискнуть. Готов позволить ему сделать шаг дальше. Готов прожечь в себе новый, неизведанный проход и впустить его настолько глубоко, насколько вообще позволительно существу вроде меня. Я боюсь. Меня трясёт. Нити реальности бешено мечутся за окном, отражая этот внутренний шторм. И при этом, боги Бездны, как же сильно я этого хочу.

Паника приходит не тогда, когда в тебя втыкают нож. С этим я умею справляться. Паника приходит, когда в тебя втыкают доверие. До этого момента всё казалось… управляемым. Больно, дико, выматывающе — да. Но понятно. Его рука, его власть, моё желание, моя капитуляция. С этим я уже как‑то смирился. А вот с тем, что сейчас происходит, — нет. Его пальцы, скользнувшие ниже, туда, где никогда никого не было. Линия между ягодицами — и там, где он задерживается, у меня внутри что‑то просто рвётся. Не от боли — от чуждости. От ужасающей, никогда не пережитой до этого уязвимости. Любое другое вторжение я бы встретил зубами, когтями, магией.

— Фе…ликс… — имя срывается с моих губ, как молитва, как заклинание, как последняя попытка зацепиться за что‑то знакомое.

Конечно. Легко сказать. Я — существо, которое веками сжималось в кулак, чтобы держать мир за горло, а сейчас мне приказывают расслабиться в самом чудовищно незащищённом месте. В самой буквальной точке «здесь можно убить меня одним точным движением». Его голос становится стальным. Не терпящим возражений. И вот тут начинается самое страшное: я слушаюсь. Не спорю. Не кусаюсь. Не огрызаюсь. Всё моё «нет» дымится где‑то в глубине, не доходя до губ.

— Я… хреново умею расслабляться, когда меня вот‑так… — вдох обрывает фразу, я сжимаю зубы, но всё равно заканчиваю, глухо — …распахивают.

Он не смеётся. Не даёт мне спрятаться за шуткой. Его голос становится сталью — и вот тут я понимаю, что выбора больше нет. «Я покажу тебе, как я ломаю то, что люблю». Если бы кто‑то другой произнёс такое — я бы оттолкнул. Уничтожил. Потому что так не говорят с теми, кого собираешься беречь. Но это Феликс. И я — идиот, который уже согласился на его способ «беречь». Когда первый палец входит в меня, я думаю, что встану с кровати, оттолкну его, разнесу комнату, сбегу в любую другую реальность. Вся моя сущность вопит, сжимается, рефлекторно пытается закрыться. Тело рвётся в сторону, мышцы инстинктивно сокращаются, как будто хотят выдавить его наружу. Он прижимает меня к матрасу одной ладонью. Подворачивает меня под себя, как кусок расплавленного металла, который решил выковать заново. И я остаюсь. Горло издаёт нечто среднее между рыком и стоном. Я вцепляюсь в его бёдра, как будто это якорь. Хочу оттолкнуть — и одновременно притянуть. Тело, привыкшее быть орудием, не знает, как быть принимающей стороной. Каждая клетка вопит от дикого, обжигающего вторжения, но где‑то глубоко, в центре этого крика, пульсирует совсем другой звук... не останавливайся.

— Чёрт… подери, подожди… Я… — дыхание сбивается, слова разваливаются, — …я не знаю, как…

Я забываю, как. Лёгкие сжимаются в кулаки, вдохи рвутся, глотки воздуха проваливаются. Но он заставляет. Его приказ — как магический якорь: дыши. Я подчиняюсь, как в самом точном, древнем ритуале. Вдох, выдох — синхронизируется с его движениями внутри меня. Со вторым пальцем это уже не просто чуждость. Это вторжение, которое неотвратимо расширяет во мне что‑то, к чему я никогда не прикасался сам. Мне страшно. Не от боли. Боль — знакомый собеседник. Страшно от того, что я не знаю, как себя вести. Что любое моё движение может «испортить», «сделать не так». Что у меня нет опыта, нет отрепетированной роли того, кого берут. Всю жизнь я был тем, кто задаёт правила. Теперь правила задаёт он — в буквальном смысле, внутри меня.
Я сжимаю челюсти до хруста, пытаясь поймать хоть какой‑то ритм.

— Я… пытаюсь... — выдыхаю я сипло. — Не орать, не рвать реальность, не… всё испортить. Это… ново, понимаешь?

Второй палец — и мои попытки сохранить остатки достоинства трещат по швам. Вдох превращается в стон, глубокий, откровенный, неприличный. Спина выгибается, как натянутая дуга, а я, чувствуя, как он находит внутри меня опасно сладкие точки, только хриплю:

— Ты… бьёшь по местам, о существовании которых я… даже не знал, ублюдок…

Это звучит не как оскорбление — как комплимент. Срывающийся, сорванный, с примесью паники. «Смотри на меня. Не смей закрывать глаза». Я смеюсь — истерично, в полудохе, пока он двигается внутри меня. Я пытаюсь спрятаться хотя бы в темноте век — рефлекс. Он не даёт. Мои глаза распахнуты, как у зверя, загнанного в угол, и единственное, что я вижу — его. Его зрачки. Его лицо. Его сосредоточенность. Его чёртову, непоколебимую уверенность в том, что он имеет право делать со мной это. И чем дольше он двигает пальцами внутри, тем меньше во мне остаётся ужаса. На смену ему приходит пламя. Он находит внутри меня такие точки, о существовании которых я понятия не имел. Глубоко, непривычно, так, что спина сама выгибается дугой, а звук, вырывающийся из горла, не подчиняется ни одной моей команде. Я стону. Грязно, громко, неприлично. И не могу этого остановить. Я — Малек, который веками ломал реальность, — сейчас ломаюсь сам. От его пальцев. От его голоса. От его взгляда. Когда он рычит, что сотрёт мою память, я вдруг понимаю, что это не фигура речи. Он действительно собирается записать поверх всего, что со мной делали до него, одно‑единственное: себя. Своё имя. Своё присутствие внутри меня. Своё право быть тем, кто зажжёт в моей тьме новый, совершенно иной вид света.
И я не уверен, что к этому готов.
Но поздно.

— Стереть мою память… — я с трудом выдавливаю слова между стонами, — …ты даже не представляешь, какой это… объём работы… для одного… психопата.

Он шевелит пальцами так, что мир вспыхивает белым, и я резко, почти срываясь, добавляю:

— Но если кому я и доверю форматнуть мне голову… то, видимо, тебе. Поздравляю. Это… высшая степень безумия.

Тело уже знает его изнутри. Уже запомнило ритм, натяжение, давление. Уже тянется навстречу. Он выпускает меня. Пальцы выходят, и моё тело… дёргается следом. Чистый рефлекс. Потеря опоры. Я хватаю воздух, как будто меня вытащили из кипящей бездны и оставили на берегу, не дав вернуться в волны. Это самое мерзкое, самое честное признание: мне мало. Я, который до этого не пускал туда вообще никого, сейчас прошу продолжения. И в эту секунду, когда он вынимает руку, а моё тело, утратив опору, инстинктивно тянется за ней — я ловлю чистую, кристальную паническую мысль:
А если сейчас я сделаю что‑то не так? Если отпряну, если вырвусь, если сорвусь на агрессию — он уйдёт. Он решит, что я не готов. Что это ошибка. Что «древнего демона» нельзя приручить. Что я — слишком сломан, чтобы меня можно было взять до конца.
Я боюсь этого больше, чем всего остального. Больше, чем боли. Больше, чем собственного стыда. Больше, чем того, что он может меня уничтожить изнутри.
Я тянусь к нему руками, сам, не думая. Вцепляюсь в его плечи, в запястья, в то, до чего могу дотянуться. Голос срывается, почти жалобно:

— Не… не бросай меня так, Феликс. Не смей.

Фраза, которой в другой жизни я бы ответил смехом, сейчас ложится на меня как печать. Как клеймо. Как окончательный приговор — и, одновременно, как спасение. Он оскаливается, впечатывая ладони мне в плечи, произносит своё: «Тогда принимай своего короля». Слово «король» режет слух, и я, вместо того чтобы возмутиться, хрипло смеюсь и отвечаю:

— Король, значит?.. Высокомерный, самодовольный… — я запрокидываю голову, глядя на него снизу, с безумной смесью страха и обожания. — Ну конечно. Я же не мог выбрать кого‑нибудь скромного.

Я задыхаюсь, сердце колотится в горле, но я не замолкаю — потому что если сейчас я перестану говорить, останется только голое, слепящее «я боюсь».

— Слушай… — я цепляюсь за его взгляд, будто это единственная точка фиксации во вселенной. — Я… действительно не знаю, что делать. Понимаешь? Все эти века… брал только я. Я всегда был тем, кто сверху. Кто ломает, дирижирует, задаёт правила.

Я сглатываю, чувствуя, как дрожит голос.

— Я чертовски боюсь всё испортить. Дёрнуться, укусить, сломать тебе рёбра, план, мозг, не знаю… — уголки губ дрожат, но я всё равно усмехаюсь. — Я категорически не обучен быть… твоим снизу.

Я делаю вдох — полный, глубокий, как перед прыжком в пропасть.

— Но если ты всерьёз… если ты правда хочешь, чтобы я принял своего короля… — я смотрю на него так открыто, как, кажется, не смотрел ни на кого за всю свою жизнь, — …тогда веди. Я… позволю. Я доверю тебе то место, которое не доверял никому.

Я чуть приподнимаю бёдра, навстречу ему. Сам.

— Только не останавливайся, слышишь? — шепчу хрипло. — Если начнёшь жалеть — вот тогда точно всё испортишь.

Я усмехаюсь, уже почти безумно, вцепляясь пальцами в простыню и его руки одновременно:

— Так что давай, король… — в голосе дрожит и паника, и жажда, и что‑то до боли похожее на веру. — Забирай. Покажи мне, что значит принадлежать тебе. А я… я постараюсь не сломаться так, чтобы ты пожалел, что вообще меня выбрал.

Король. Не палач. Не тюремщик. Не ещё один хозяин, который бросит, как только ему надоест моя сложность. Король — тот, кому я сам протягиваю корону. Тот, кому я сам отдаю власть над собой. Я не знаю, что делать. Часть меня до последнего трясётся в страхе: я сейчас всё испорчу. Скажу не то. Дёрнусь не так. Реальность сломается в неверном месте. Старый инстинкт защиты сорвётся — и я по привычке укушу руку, которая тянется не чтобы убить, а чтобы остаться. А другая часть — сгорает. До пепла. До пустоты. До того состояния, когда от всего прежнего «я» остаётся только одно желание: пусть он войдёт. Полностью. Насквозь. До самой последней, самой спрятанной части меня, в которую не добрался никто. И вот в этой точке, между паникой и жаждой, вися на тонкой грани, я делаю единственное, что могу: я остаюсь под ним. Не сворачиваюсь. Не отталкиваю. Не выворачиваю реальность вспять. Я смотрю ему в глаза — как он приказал — и позволяю страху и желанию сливаться в одно. Позволяю себе быть тем, кем никогда не был: тем, кто действительно отдаётся.

Момент, когда он приподнимается на коленях, — это уже не про позу. Это про приговор. Его тело, массивное и крепкое, навалилось на меня, лишая остатков воздуха. Каждый миллиметр его кожи обжигал мою, каждый его вдох был моим. Сердце колотилось в груди, гулко отдаваясь в ушах, сливаясь с его тяжелым дыханием. Я почувствовал, как напрягаются его мышцы, как каждый нерв в его теле фокусируется на этом единственном, всепоглощающем моменте. Я чувствую его руку — как он сжимает член, направляя, как прижимается ко мне, к тому месту о котором я до сих пор знал только теоретически. Мой «вход». Смешно. Слово не покрывает и десятой доли того ужаса и предвкушения, которое вспыхивает в этот миг. Он припечатывает ладони к моим плечам, и я внезапно очень отчётливо понимаю: назад уже нет. Я хочу ответить что‑нибудь достойное. Вроде: «Да, ваше величество, милостиво сокрушите мою гордость» или «Корона на тебе сидит так нагло, что грех не попробовать её на вкус». Я даже открываю рот — но в следующую секунду все слова вылетают, как птицы из горящей клетки.
Он входит.
Все мои представления о боли, о вторжении, о я справлюсь, оказываются детским рисунком на стене, по которой прокатили огнём. Это не просто тесно. Это слишком. Слишком много. Слишком глубоко. Слишком реально. Тело, которое веками было крепостью, внезапно становится коридором, по которому в меня входит он, каждый миллиметр его члена — как новый треск по моей бывшей несокрушимости. Я рычу. Не потому что решил звучать эффектно. Просто горло не находит другого способа справиться с тем, что в меня сейчас буквально вписывают нового хозяина. Рык рвётся из груди, переходя в стон — хриплый, сорванный, некрасивый. Меня выгибает, пальцы судорожно вцепляются в его плечи и спину, скользят по простыни.

— Чёрт… чёрт, Феликс… — срывается у меня, пока он продвигается внутрь. — Ты… серьёзно решил войти сразу… целиком?.. 

Ирония получается рваной, но я всё равно за неё цепляюсь. Ещё одна маска, которая трещит одновременно с тем, как он заполняет во мне то, что всегда было пустым. Он идёт медленно. Беспощадно. Не дёргаясь, не роняя скорость, будто намеренно даёт мне прочувствовать каждый миллиметр — от первого чуждого натяжения до той точки, где моё тело перестаёт понимать, где кончаюсь я и начинается он. Это не «вход» — это переписывание топографии моего существа.
Паника взлетает до потолка.
Мозг орёт:
— Слишком плотно, слишком большой, вытяни его, оттолкни, тебя разорвёт, это ошибка, это безумие.
Тело отвечает по‑своему: дрожит, сжимается, потом — наоборот — подстраивается под его размер, под его ось, ищет то положение, где боль не убегает, а переплавляется в нечто иное. Я ловлю себя на том, что сам приподнимаю бёдра ему навстречу — рефлекс предателя. Впечататься в него глубже. Впустить. Дотянуться до той точки, где он станет во мне максимальной, невыносимой, но единственно возможной реальностью.

— Я… я не знал, что так… — слова рвутся на куски, я выдыхаю, хрипя — …узко. Да, великолепная новость века. 

Я смеюсь — истерично, в полувдохе.

— Поздравляю нас обоих, я официально самая тугая крепость, в которую ты когда‑либо шёл в лоб…

Он вжимается глубже, и смех ломается пополам, превращаясь в тянущийся, непристойный стон. Я не могу его остановить. Глаза сами закатываются, и только его приказ «смотри на меня» — прошлый, проглоченный, — держит веки распахнутыми. Я смотрю. На него. Снизу. Чёрные глаза, растрёпанные волосы, лицо, искажённое концентрацией и хищным восторгом. И чем глубже он во мне, тем явственнее одна мысль: он там, где не было никого. Ни живого, ни мёртвого, ни бога, ни демона. Только он. Внутри меня начинается пожар. Не магический — магия, наоборот, отступает, как волна перед обрушением. Это чисто телесный, животный огонь. Там, где он движется, всё чувствуется слишком ярко: и боль от растяжения, и сладкий, медленно накатывающий жар, который прорывается сквозь первые, резкие ощущения, как лава сквозь трещины. Я подстраиваюсь под его ритм почти бессознательно. Сначала — сопротивляясь. Мышцы пытаются сжаться, оттолкнуть, вернуть статус‑кво. Но чем дольше он держит этот темп — медленный, целенаправленный, — тем явственнее тело сдаётся и… принимает. На каждом его толчке я дергаюсь, стону, рычу, но постепенно мои движения становятся не бессвязной борьбой, а откликом.
Он двигается — я встречаю. Он замедляется — я тянусь. Он прижимает — я выгибаюсь, как будто пытаюсь впиться в него изнутри.

— Ты… псих, — выдыхаю я между очередными волнами, не зная, смеюсь я или плачу. — Вменяемые существа не заходят в чужой ад так глубоко… и не остаются жить. 

Он толкается так, что воздух выбивает из лёгких, и я уже не стесняюсь звуков. Стону громко, откровенно, до хрипа. Иногда срываюсь на низкое рычание — когда он попадает куда‑то особенно больно‑сладко. Иногда просто выдыхаю его имя, как будто это единственное, что удерживает меня от распада.

— Феликс… ещё… не останавливайся… не смей…

Я чувствую, как вся моя прежняя гордость — «я всегда сверху, я всегда управляю» — отваливается, как выгоревшая краска. Сейчас я не управляю ничем. Я — тот, кого берут. Тот, кто учится слушать чужой ритм. Тот, кто впервые в бесконечно долгой жизни подстраивается под кого‑то не из выгоды, не из расчёта, а потому что иначе — невыносимо. И это… блядски прекрасно. Внутри меня два голоса. Один — старый, выученный:
Ты сошёл с ума. Ты отдал ему то, что никогда никому не отдавал. Если он уйдёт после этого — ты разлетишься на осколки, которых уже не собрать.
Другой — новый, незнакомый, тихий и упрямый:
Да. Я отдал. Да, я сгорю, если он уйдёт. Но сейчас он здесь. Во мне. Целиком. И я хочу этого так, как никогда ничего не хотел.
Я цепляюсь ногтями ему в спину, чувствуя под пальцами движение мышц, каждый его толчок. Голос срывается на хриплую, почти смеющуюся фразу:

— Смотри, Феликс… — я зажмуриваюсь на миг, потом снова смотрю ему в глаза. — Твой древний демон скулит под тобой и подстраивается под твой ритм. Доволен?.. 

Он отвечает не словами — движением. Глубже. Медленнее. Точнее. И в этот момент я понимаю: да, я горю. Да, я, возможно, больше никогда не буду прежним. Но впервые за всё это время я не ломаю, не уничтожаю, не дирижирую чьим‑то концом. Я живу в этом огне. И наслаждаюсь им — каждым стоном, каждым рыком, каждым миллиметром его присутствия во мне, который превращает мою тюрьму в то, что он обещал: в нашу спальню.

В какой‑то момент мне становится мало того, что он делает со мной. Мало того, что его член внутри — глубоко, нагло, беспощадно. Хочется ответить. Не только стонами и тем, как я подстраиваюсь, а прикосновениями, зубами, кожей. Руки будто сами находят дорогу. Я скольжу ладонями по его спине — от плеч до поясницы, пальцами обводя каждую линию мышц, вцепляясь, когда он двигается особенно глубоко. Мои ногти оставляют на нём следы — не раны, но пометки: здесь был я, здесь ты вошёл в меня так, что я забыл, как дышать. Тянусь наверх — к его шее. Поднимаюсь чуть, насколько позволяет его вес и собственное тело, подаюсь навстречу, цепляюсь губами за кожу под челюстью. Там, где бьётся его пульс — быстрый, такой же взвинченный, как мой. Пытаюсь поймать его зубами, прикусить, удержать. Кусаю.
Не так, как раньше — чтобы властвовать, чтобы помечать добычу. Сейчас — чтобы не потерять реальность. Вкуса крови на языке почти не чувствую, я и так захлёбываюсь им — не той, что под кожей, а тем, что распирает изнутри. Я снова провожу языком по его шее — от укуса вверх, к уху, к линии скулы. Слышать его дыхание — короткое, тяжёлое — почти так же сводит с ума, как чувствовать его движения внутри. Я шепчу что‑то бессвязное — его имя, обрывки фраз, непристойные, хриплые слова о том, как он меня сводит с ума. Сам не помню потом, что именно говорю. Важно только, кому. Грудь прижата к его корпусу, к животу. Между нами нет воздуха, только скользящая, горячая кожа. Каждый его толчок заставляет меня сильнее тереться о него — я даже не сразу понимаю, насколько.

Сначала это просто ещё один слой ощущения. А потом до меня доходит: я чувствую своё собственное напряжение не только внутри, но и снаружи — как головка скользит по его животу, по линии мышц, как каждый его рывок впечатывает меня в него ещё сильнее. И вот тогда у меня в голове щёлкает. Контроль, за который я цеплялся зубами, когтями, сарказмом, начинает ускользать, как вода сквозь пальцы. Я слышу себя. Звуки, которые вылетают из моего горла, уже не похожи на отрепетированные стоны «красивого монстра». Это… честные, срывающиеся, почти жалобные звуки существа, которое не справляется с собственным телом. Я чувствую, как всё сжимается внутри в одну точку. Там, где он — глубже всех. Там, где моя магия, плоть, сознание сходятся в один обжигающий узел. Каждый его толчок по этому узлу отдаётся вспышкой в черепе, красными кругами перед глазами, срывающимся дыханием.
Я вжимаюсь в него, стираясь о его живот, и понимаю: я на грани.
Не той, где «сейчас станет больно» — я её давно прошёл. А той, где моё тело собирается сдаться окончательно. Отпустить. Взорваться изнутри так, что уже не останется ни единой складки, где можно спрятать старое «я».

— Я… не… — слова рвутся, захлёбываются, — не удержу… 

Пальцы сами тянутся к нему, блуждают по спине, по плечам, по шее, будто ищут точку, за которую можно уцепиться, чтобы не утонуть. Я снова кусаю его кожу — отчаянно, судорожно, как будто через этот укус пытаюсь передать: ты делаешь со мной то, чего не делал никто. Я сейчас развалюсь у тебя в руках. Моё тело уже не слушает команд. Бёдра дергаются ему навстречу, трясь обо всё, что между нами, каждым движением подбрасывая меня всё ближе к краю. Челюсти сжаты, чтобы не выдать всё, что рвётся наружу, но это бессмысленно — стоны всё равно просачиваются.
Я хриплю:
— Феликс… я… сейчас…

Горло срывается на рычание, на стон, на нечто среднее между мольбой и предупреждением:

— Я сорвусь… 

И где‑то глубоко, под перекошенной маской самообладания, всплывает дикая, почти детская мысль:
Пусть. Пусть он увидит меня таким — некрасивым, неидеальным, потерявшим контроль. Если он после этого останется — значит, я действительно ему принадлежу.

Я вцепляюсь в него сильнее, прижимаюсь к его шее, к его телу, двигаюсь в такт его ритму — уже не подстраиваясь, а сливаясь.