got a big plan, this mindset, maybe it's right
at the right place and right time, maybe tonight

[indent=2,1] эванджелина бы с большей радостью прыгнула в вулкан или позволила бы себя разорвать дворовым собакам, чем еще час провела бы на этом мероприятии, терпя все эти бесконечные рукопожатия и принимая все эти лицемерные поздравления.

[indent=2,1] эва чувствует, как рефлекторно кулаки сжимаются, когда она ощущает чужие пальцы на своей талии — светские приемы требуют соблюдения всех этих любезностей, от которых спустя минут пять уже начинает тошнить, а спустя десять — хочется заказать убер и поскорее убраться с данного парада лицемерия, где каждый пытается похвастаться своим статусом, нулями на счету в банке и очередной удачной инвестицией.

[indent=2,1] в случае герберта и алии ландграаб, их инвестицией является их дочь.

[indent=2,1] план алии был прост: найти выгодную партию, чтобы с его семьей было не стыдно объединить род ландграабов, для которых репутация была превыше всего. уж тем более превыше желания детей, в частности эванджелины, мнение которой уже лет сто пятьдесят как не учитывают, после того, как она разорвала первую помолвку и сбежала, подставив всех практически за неделю до свадьбы.

[indent=2,1] и сейчас родители искусно манипулируют чувством вины, старательно зашивая в неё свои установки, под видом её собственных, находят все новые рычаги давления, глубже заталкивая ногами в золотую клетку и выбрасывая ключ.

[indent=2,1] сиди и молчи.

[indent=2,1] они выбирают в качестве следующей партии [ окончательной ] для своей дочери — берта альто — чистокровного колдуна, из именитого рода и прочее-прочее-прочее. герберт и алия находят сотни причин, чтобы выдать дочь за него и вписать её имя в чужую родовую книгу. эванджелин даже рот не успевает открыть, как он автоматически закрывается под строгим взглядом отца: «даже не вздумай».

[indent=2,1] герберт и алия одобрительна кивают, глядя как сми бурно обсуждают «роман» берта и эвы, даже если он только на словах. даже если эванджелин в очередной раз чувствует, что кольцо на пальце превращается в удавку на шее.

[indent=2,1] аукцион в «founder’s house» — лишь очередной предлог, чтобы собрать весь высший свет магического сообщества и напомнить, что вообще-то скоро их ожидает самое масштабное событие предстоящего года — свадьба берта альто и эванджелины ландграаб. алия и герберт неустанно об этом твердят, продолжая платить деньги журналистам, чтобы освящать все это как можно ярче.

[indent=2,1] громче.

[indent=2,1] чтобы каждая дворовая собака в такоме об этом знала.

[indent=2,1] от такого количества внимания эве хочется спрятаться; ей не то чтобы просто «некомфортно» быть выставочной обезьянкой, если бы можно было замуровать себя в стену — она бы этим воспользовалась, чтобы ни одна живая душа ее не нашла. в такие моменты эванджелина жалеет, что технологии уходят так далеко вперед, что сейчас уже не получится как сто пятьдесят лет назад — запрыгнуть в ближайший поезд и вернуться лет через н-дцать. в нынешних реалиях её найдут через три секунды как нога переступит порог любого вокзала или аэропорта, а родительские ищейки притащат её за волосы быстрее, чем она успеет назвать свои паспортные данные для покупки билета.

[indent=2,1] эва теребит в руках бокал с игристым, выбрав для себя самый темный угол, чтобы спрятаться от вездесущих глаз, которые следят за каждым её шагом. единственное о чем она сейчас думает, как выдержать нужное количество времени, чтобы не показаться невежливой, и улизнуть, до того как она пересечется со своим новоиспеченным женихом, и ей придется держать эту маску нарочитой вежливости, хотя порой хочется отдавить ему ногу каблуком.

[indent=2,1] и посильнее.

[indent=2,1] и когда она видит как братья проходят мимо, и родители не смотрят в её сторону? она надеется, что и берт также пройдет мимо, и ей не придется выходить из своего укрытия.

Добавлю позже, когда появится пост за лиса.

по запросу

<<Meжду нaми xoлoдa и гopят мocты
Mнe ужe никтo нe нужeн бoльшe, тoлькo ты
Этo пpaвдa, нo ты мнe нe вepишь…>>

Порой достаточно лишь одного переломного момента в жизни, и она может измениться безвозвратно. Доверие это то, что строится годами, но может быть разрушено всего одним действием, когда человек теряет его, уже никогда станет прежним по отношению к тому, кто его предал, а также перестает существовать и для других. Именно это, на мой взгляд, и произошло с моей подопечной. Поэтому дело даже не в тяжелом падении на лед, что лишило девушку возможности заниматься делом всей жизни, а в большей степени в ее одиночестве. Она совершенно непробиваемая, совершенно запертая внутри себя и не желает больше никому открываться. Наверное, ей так проще. Ее можно понять, за все время, что я навещаю ее в реабилитационном центре, мне ни разу не сообщали о визите к Веронике других лиц, выходит, ее однажды бросили и теперь она не желает больше ни к кому привязываться. Страх снова испытать предательство, конечно, разрушает сознание, но это не значит, что все люди одинаковые, есть и те, кто никогда не отступит, и потом следует не забывать жить в том числе для себя, а не для других. Я, конечно, так не могу даже в силу профессии, но прихожанам советую поступать именно так. Либо посвятить свою жизнь Богу, что делаю я.

В последнее время, правда, думаю о служении все меньше, забываю молитвы, отвлекаюсь на службах, не узнаю себя, будто теряю собственную личность. До сих пор я не сворачивал с начертанного пути, коим выбрал религию, но теперь все мое внимание направлено не на церковь. Негоже это, хотя знакомые утверждают обратное, якобы забота о девушке меняет меня к лучшему. Что ж, со стороны виднее. Но я действительно стараюсь поднять настроение своей подопечной. В последний раз я принес ей карандаши и альбом, на что та лишь отшутилась, мол, не умеет рисовать. Впрочем, и Нью-Йорк не сразу строился, а она, будучи фигуристкой, далеко не сразу порхала на льду, подобно ангелу. В любом деле случаются и взлеты, и падения, важно с достоинством принимать происходящее. Держится Вероника на волоске от срыва, но все еще держится; порой мне кажется, что эту тонкую грань сейчас удерживаю только я своими визитами, даже из неохоты ей приходится откуда-то брать энергию и отвечать на мои вопросы или интересоваться тем, что я ей рассказываю. Ей приходится терпеть мое общество, правда, с каждым днем ощущаю, что это дается девушке все проще, быть может, смирилась с ситуацией или же я на верном пути. Стараюсь навещать ее каждый день, чувствую, что веду себя как одержимый маньяк, вот только одержимый благими намерениями. Единственное, не стоит забывать, куда ими может быть вымощена дорога. А я, как человек верующий, не забываю.

На днях она мне снилась, и этот сон поразил меня до глубины души, ибо ночи мои проходят, как правило, без сновидений вовсе. Очнувшись посреди ночи, устремляю взгляд куда-то в пустоту, не осознавая происходящего внутри тела, но определенно что-то происходит. Но она будто говорит с моим подсознанием, словно пытается донести то, как поступить верно, а чего делать не следует. Неправильно доставать того, кто не желает общения, какими бы благими не были намерения. Но в одном лишь я был уверен наверняка: это мой долг как волонтера, и я не собираюсь пренебрегать долгом служителя церкви, переступать через нормы морали и пудрить девушке мозги. Зачем мне это? Но тем не менее, я продолжаю смотреть в сети ее прокаты, изучать страницу в твиттере, которая не обновлялась уже Бог знает сколько времени, и понимаю, что тонкой нитью становлюсь привязан к ней.

<<… и меня ты уже не изменишь…>>

Но есть и хорошая новость: я на пути к разгадке ее падения. В последний месяц я много читал о фигурном катании, выучил все элементы одиночного женского проката, как ставят оценки спортивные судьи и какие ошибки чреваты негативными последствиями для фигуристки. С помощью видеоредактора сравнивал исполнение тройного акселя во всех программах Вероники – они были исполнены словно под копирку. Настолько отточено до совершенства, даже филигранно, отчего сомнения в том, что девушка допустила собственную ошибку даже на нервной почве от давления на соревнованиях, сошли на нет. Значит, вина не ее собственная, и это требует тщательного расследования. Теперь я более чем уверен, что девушке «помогли» упасть, ведь для многих победа значит абсолютно все, и они готовы идти по головам вместо того, чтобы сражаться честно. Естественно, сейчас я не стану задавать данный вопрос самой Веронике, ибо ее отношение ко мне и без того, как к незнакомцу, мы не затрагиваем тему фигурного катания в разговорах, по крайней мере пока она не начнет доверять мне хотя бы немного, а это сложно.

<<Moя пьянaя лунa — я нaд пpoпacтью>>

Очередной алкогольный вечер за ноутбуком, до баров теперь не доходят ноги. Да и куда удобнее откинуться в кресле дома, держа на коленях ноут, а в руке бутылку холодного пива. Кажется, это уже становится традицией – завершать рабочий день просмотром выступлений на льду моей подопечной. Каждый раз спрашиваю самого себя: зачем я делаю это снова? И всякий раз не нахожу ответ. Но ее жизнь на льду, здоровая болезнь своим делом меня привлекает. Она отдает всю себя, на несколько минут исчезая из реального мира, но при этом имеет визуальный контакт с каждым зрителем, будто взглядом увлекая его в этот танец словно пламя на льду. И всякий раз мне хочется, чтобы эта магия продолжалась, поэтому я должен помочь ей встать на лед снова. Но, кажется, дело не только в этом. Больше нет. Крупный план. Ее плавные грациозные движения, игривый взгляд в камеру, убивающий наповал, и огонь в глазах, который сейчас угас. Хочется разжечь его снова, отчасти потому, что она зажгла меня. Мне будто захотелось жить, не бросая основную деятельность, не предавая Бога, но лишь добавить в серые однообразные будни немного красок. В какой-то момент ощущаю прилив мурашек по телу, дыхание перехватывает, а во рту пересыхает, несмотря на выпитое пиво. На мгновение разум отключается, свободная от бутылки рука впивается крепкими пальцами в колено, а после сжимается в кулак, отчего белеют костяшки пальцев. Но это немного помогает унять внезапно вспыхнувшее возбуждение, чего давно за собой не наблюдал, не позволяю эмоциям взять верх над разумом, несмотря ни на что. Но я не давал обет безбрачия, мне приятно прикасаться к девушке, хоть и мимолетно, когда, например, помогаю ей в центре с ужином или просто устроить удобнее на постели. Пожалуй, Вероника первая за долгие годы, кто пробуждает во мне хоть какие-то эмоции,  и это не совсем плохо. Но стараюсь не хранить подобные мгновения в памяти, ибо ничего не выйдет, она не подпустит меня ближе, ведь не доверяет никому. И все же приятные ощущения не покидают тело, заставляя непроизвольно прикрыть глаза, а разум включить воображение. Ему, к счастью, не позволяют свершить глупостей.

— Ты что творишь???

Неожиданное появление сестры заставляет меня подскочить с кресла, словно ошпаренный, едва ноутбук не рухнул на пол, благо, успел его перехватить. Чего не скажешь о полупустой бутылке пива, залившей ворсистый ковер. Блейк настолько давно не появлялась дома, что я отвык от того, что со мной еще кто-то проживает. Бардак, естественно, в доме уже холостяцкий, но я стараюсь в выходной день хотя бы выбросить мусор и протереть пол. Несколько неловко от того, что сестра застала меня в таком виде, зато уберегла от грехопадения.

— О, Боже, Блейк! — повысив голос, ставлю ноутбук на журнальный столик и на ходу подбираю бутылки с пола, — про приватность не слыхала?

— Вообще-то, это и мой дом тоже, а ты, я гляжу, времени даром не теряешь, — хитро ухмыляясь, сестра прошла мимо и уселась на диван. Ну вот зачем она меня провоцирует? Больше месяца от нее не было вестей, и вот вам, явление Христа народу. Конечно, я рад ее видеть, но не думал, что наша встреча произойдет на ночь глядя, когда я трачу свободное время даже не на себя, — ты, говорят, у нас теперь герой. Как это она тебя так окрутила? — будто нарочно смотрит в ноутбук и ухмыляется, чем злит меня и расшатывает и без того хрупкие струны души.

— Прекрати нести чушь, — переключаюсь на возмущенный тон и хмурюсь. То, что она проводит ночи с неизвестными людьми, я давно принял, но не стоит Блейк утверждать о том, что я становлюсь на нее похож, ибо это не так. Я продолжаю нести слово Божие, а то, что я испытываю определенные эмоции глядя на Веронику, лишь говорит о том, что я человек, как и все люди на Земле, — между прочим, я здесь решаю вопрос жизни и смерти, смотри, — я попытался привлечь внимание сестры тем, что мне удалось понять о том падении моей подопечной. Конечно, Блейк это мало заинтересовало, хотя она прекрасно знает, как женщина, на что готова каждая из них вместо честного соперничества. Коварство — главный женский порок, и никуда от этого не денешься.

— Лучше найди себе нормальную девушку, — покачав головой, отвечает она на мои многочисленные доказательства. Здесь и детективом быть не нужно, достаточно лишь внимательно смотреть, чем я и занимаюсь уже месяц, — меня не радует твое помешательство на этой убогой, — молвила та, чей мужик имеет репутацию бабника, и я бы ему с радостью врезал. Порой не понимаю Блейк — как можно спокойно закрывать глаза на то, что твой человек шляется с кем-то еще? Это же мерзко, или как бы сказал прежний Джошуа — грехом несет, — извини, если оскорбляю твои чувства, но трахаться-то с ней как будешь? А впрочем, чего это я беспокоюсь, это же твоя забота, приспособишься там как-нибудь...

<<Mнe тaк xoчeтcя paзбить oкнo
И мнe вcе paвнo>>

— Пошла вон, — стиснув руки в кулаки, отвечаю сквозь зубы, глубоко и часто дыша, дабы не разозлиться еще больше и не накричать на сестру. Не желаю с ней ругаться, но ее слова перешли все границы дозволенного. Между мной и подопечной ничего нет и не будет, повторю это еще раз самому себе дабы не забыть. И вообще взглянул бы на любовь сестры к жизни, окажись она на месте Вероники. Ведь она тоже любила активную жизнь, любила свое дело и умела его делать. А теперь растеряла все эмоции. Значит, нужно придумать новые. Провожаю взглядом Блейк — нахрена она вообще приходила? — после чего вспоминаю о том, что после каждого выступления Вероники ее фан-группа дарила ей букет цветов. Не разбираюсь в них от слова совсем, поэтому вновь обращаюсь за помощью к дьявольскому месту под названием "интернет".

На следующий день настроение — дрянь. Вычитав в телефоне кучу сообщений от сестры о моем падении как личность, понимаю, что она вновь писала их навеселе, поэтому мудро проигнорировал. Проспится и извинится, можно подумать, она печется о моей репутации безгрешного служителя церкви. А я вот чуть не опоздал на воскресную службу и не мог дождаться окончания рабочего дня. Не хотелось ничего, даже ехать в реабилитационный центр, куда дорогу узнаю с закрытыми глазами. Но, прокатившись по городу на любимом мотоцикле и проветрив мозг, немного пришел в себя. Цветущие растения вокруг напомнили мне о том, что весна в самом разгаре, оттого и настроение меняется со скоростью света, а также эмоции зашкаливают. Оправдав действующим сезоном вчерашние порывы от просмотра выступлений подопечной, все-таки решаю следовать идее, которая пришла вчера совершенно внезапно. Поэтому еду в центр, но прежде купил букет голубых гортензий, тех самых.

Персонал центра уже привык видеть меня в их стенах каждый день, но даже Моник, что сохраняла хладнокровие все это время, изумилась, увидев меня на ресепшене с букетом цветов. Я молча улыбнулся и прошел дальше, как обычно чужое мнение о моей личности неважно, если я игнорирую даже сообщения сестры об этом. Наверное, единственный человек во всем мире, чье мнение для меня не пустой звук — хозяйка этой комнаты в конце коридора. Порой забываю предварительно постучаться, практически бессовестно вламываясь в чужое пространство и ругаю себя за это.

— Привет, — оказавшись рядом с девушкой, посторонние мысли уходят на задний план. Я уже давно не говорю с ней как служитель церкви, ведь мы в первую встречу условились это не упоминать. Все чаще кажется, что рядом с ней я как будто обычный молодой мужчина, который, правда, сейчас ведет себя как мальчишка, стоя в дверном проеме с цветами. Но сегодня все будет иначе, я уже все продумал по пути сюда, — это тебе, — делаю короткую паузу, — традиционный букет от фан-клуба, — улыбаюсь из-под растрепавшейся от езды на байке челки.

Единственное, о чем я переживаю, как бы Вероника не избила меня этим букетом и не прогнала насовсем, ведь подарить ей именно эти цветы значит признаться в том, что ковырялся в ее социальной сети, значит напомнить девушке о том, за что ей дарили эти цветы за выступления на льду, значит причинить ей боль, чего я совершенно не преследовал. Просто сделал вид, будто я очередной фанат ее творчества.

сам морфей не является воином. учёный до мозга костей, за скелетом которого прячется противоречивый, сбивчивый дух. за внешней организованностью, за педантично выстроенной структурой покоя мечется страсть к постоянным переменам и к тому, чтобы рваться к новым вершинам, спотыкаясь лишь о самонадеянность и о гордыню. неугомонное желание переступить нормы и устои, расширить границы своего сознания, найти свободу от оков разума — всё скрыто за пониманием того безумия, которое его ждёт после лишнего шага.

берлин стал колыбелью, что утоляет болезненную тягу. пока вокруг бушует война, морфей воздвигает жёсткую, ограниченную стену между собой и накалом, пропитывающим город. для него происходящее здесь — исследование мифа, что извращённая человеческая природа изрыгает из себя в попытке объяснить мир собственным возвышением над себе же подобными. пока вокруг шумела война, он работал так, будто и его время на исходе. бог снов забывал о сне неделями, но глаза его горели не сумасшествием, а той чистотой фокуса, с которой смотрят на мир те, кто узрел нечто, недоступное остальным. его одержимость этим периодом и этим явлением, этими людьми и тем, как глубоко они могут зайти в своей слепоте, являлась не грубой, а отточенной — как алмаз, который режет стекло, не замечая, что ранит себя. в этом стремлении к абсолютному знанию было что-то от древних мистерий, где посвящение требовало жертвы. и жертва приносилась — не на алтарь науки, но во имя той самой чистоты, которую учёные пытались постичь, не замечая, как у самих сгнивают мысли. морфей слушал рассуждения о нордической душе и солярных символах, о великих целях о переоткрытых тайнах древнего, и ему казалось, что он слышит

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤсон
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤцелого
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤнарода.

сон, который пытается стать явью. красивый. но жестокий. был ли этот сон настоящим? за ним — квартиры, где люди говорят шёпотом, где у радио выкручивают громкость, чтобы заглушить собственные мысли, где на улицах перестают играть в войну, когда понимают, что она уже здесь, за порогом. солдатам снится, что они дома, перед мгновением, когда проснутся в казарме, зная, что в следующий раз уснут на земле. женщинам снится голос, которого больше не услышат. детям снится, что всё кончилось, и можно выйти на улицу без страха. люди, которым снится, что они на другой стороне — с теми же лицами, теми же именами, той же тоской.

морфей не делит сны на «свои» и «чужие». находясь физически на территории одной из сторон, вкладываясь в науку, поддерживающую безжалостное самоистребление, каждое мгновение он слышит отзвук чужого страха в собственном сознании. и исход этих лет ему понятен с самого начала. всё рано или поздно придёт к завершению. от того он и не меняет своё ремесло: каждый сон принадлежит только тому, кто его видит, оставаясь вне идеологий.

природа морфея — тьма. если свет и появляется, то привносит в эту тьму сумерки с оттенками серости: серой морали, серых зон ответственности. в момент он видит столько сознаний, что не придумали такого наименования для числа. пожалуй, лишь число грэма сравнится. каждое из них — уникально. но большинство из них — мимолётно. он отстранён от них настолько, насколько позволяет сама его природа, сотканная из человеческих эмоций. свет аполлона же озаряет каждого, кто попадает под его лучи. мог ли он испепелять? чаще, чем казалось. но отнимать заслугу, когда дело касатся искусства? настолько живой, настолько полный, что это передаётся другим, аполлон зажигает не только солнце, но и тех, кто рядом с ним. часто для морфея, который часто чувствует себя пустым, который складывает себя из чужих снов и ожиданий, это кажется почти невозможным. не то, чтобы он хотел таким быть — но и он не мог бы не уважать этот дар. свет не может не гореть, даже когда его пытаются погасить.

наверное, у них, имеющих общую страсть к познанию, могло бы быть больше общего, если бы он сам был другим. если бы и умел гореть, а не только тлеть. если бы мог позволить себе быть ярким, не теряя себя.

эти мысли проходят быстро. он научился не желать того, что не дано, когда раз за разом бился о стены киммерийской пещеры в попытках себя обрести.

сейчас же он и вовсе думает не столько об аполлоне, сколько об афине. она — опора. даже когда мир трещит по швам, даже когда её собственная стратегия имеет изъяны, она остаётся прямой, держит равновесие там, где другие давно бы упали. морфей состоит из отражений, умея быть кем угодно и никем одновременно; сейчас он смотрит на неё, и будто бы сам становится спокойнее, прямее, сила наполняет и его движения. но в её снах он видел то, что она прячет за броней: усталость от вечной ответственности, страх не успеть, не додать, не защитить. за победным лавровым облачением он видит и нежность, которую она бережёт для немногих. для него афина — не просто богиня войны в том смысле, какой вкладывают в это слово люди. он видит в ней архитектора битв: того, кто строит не стены, а пространство, в котором можно победить, не разрушая себя. та мудрость, которую она воплощает, ему не доступна.

упоминание икелоса вызывает на губах морфея дрогнувшую улыбку. он коротко усмехается, облокачиваясь на подлокотник, вновь подкручивает бокал в руках. где брат сейчас? их связь доносит лишь отголосок бунта, но всё ещё жива, и морфею этого достаточно, пока он занят здесь своими делами. афина наверняка видит того чаще... даже учитывая то, что фобетор всегда к той относился уважительно, усмиряя свою пылкую натуру. морфей уверен: его визиты к войне оставляют лишь тень от хулиганства, а не разбережённое сознание и разбитую душу. от того-то афина будет рада им вдвойне: способные подарить хоть немного покоя, они оба её берегут. пускай и покой от икелоса приходит после того, как он сам пропадает из виду.

афина продолжает говорить, а морфей цепляет взглядом опустевший бокал — из почтительности выдерживает паузу, прежде чем плавно подняться и под тихий, спокойный смех вновь тот наполнить. джин плещется под шампанским, смешивая аромат и вкус; шампанское обещает праздник. джин напоминает, что за каждым праздником следует утро. вместе держат равновесие: слишком много игр — и ты утонешь в сладости, слишком много можжевеловой горечи — и забудешь, зачем вообще поднял бокал. пропорции, выдержанные морфеем, добавляют в лёгкость горечи — как правда, которую примешивают к сладкому сну, но волей своей снотворческой руки он оставляет голову ясной.

он слышит заверение о сторонах, и бросает быстрый взгляд — в том и интерес, и задумчивое удивление. не от того, какая позиция принята, а от того, что и правда на долю мгновения представляет афину, ряженую в одежду советов. картинка кажется такой нелепой — могла бы она, ведущая за собой богов, опуститься до той войны, которая идёт на земле сейчас? вне зависимости от сторон. во всем своём ужасе, во всем своем страхе, на вкус морфея, эта война вовсе не для богов. кровавая людская песочница. то, что в неё затесался арес, он понять может. но она?

морфей ставит бокал перед афиной.

— для меня эта война — не предмет моральной оценки, — он отступает, вновь опускаясь в кресло и протягивая руку уже к своему french 75. — она — источник уникальных, невоспроизводимых данных. таких, которые нельзя получить в лаборатории в обычных для человечества условиях, и которые недоступны богам в силу того, как мы видим мир, —морфей переводит взгляд к окну. пластинка затихает, но на сей раз он не стремится вставать, голос звучит в тишине. — в мирное время сны людей… пластичны. они отражают бытовые страхи, мелкие желания, то, что можно унять парой разговоров, парой сеансов или бутылкой вина. война снимает эти слои, оголяя то, что лежит под социальными масками — ту самую природу, которую и философы, и учёные пытаются описать тысячелетиями, и которую, наверное, никогда не смогут до конца понять.

он возвращает взгляд к войне, и теперь в его взгляде нет тепла — только холодное, почти хирургическое любопытство.

— цели, расы, безумие законов... я слышу здесь каждый день, как люди об этом говорят, я вижу, как они об этом думают. меня интересует, как эти идеи прорастают в сны. как они меняют структуру страха, как создают новые архетипы, мифы и концепции. для меня германия сейчас — это эксперимент. самый масштабный из тех, что я наблюдал. и я не могу позволить себе отворачиваться только потому, что мне, может быть, не нравится гипотеза, — он делает глоток, ставит бокал на стол, следит за тем, как капли стекают по стеклу.

кажется, в его голосе нет никакого признания в том, что на самом деле гипотеза не по душе. но в дальнейших словах нет и капли лукавства.

— учёный не выбирает объект исследования по принципу симпатии. он изучает то, что есть. здесь — уникальный случай: государство, которое сознательно конструирует миф, внедряет его в сознание, делает его основой существования. я наблюдаю за его работой изнутри и наблюдаю, как он меняет людей. как он делает из них то, что они потом не смогут простить себе без громадной порции самообмана. ты говоришь о бессмысленности, но для меня нет бессмысленных данных. есть только те, которые я ещё не успел обработать. когда эта война кончится — а она кончится скоро, мы оба это знаем, — останутся не только руины и сожжённые книги. останется знание о том, как работает человеческое сознание на пределе. как оно принимает абсурд за истину. как оно ломается. как оно выживает. возможно, когда-то это знание о выживании понадобится и очеловеченным богам. сколько из нас помнят, какая была жизнь века назад, когда люди не знали технологического прогресса? впрочем, — он коротко усмехается. — вряд ли я смогу стать великим просветителем. наверное, это цинично, но я получаю удовольствие лишь от того, что могу быть частью текущего этапа истории.

он вновь тянется к бокалу.

— ты спросила, что я думаю об этой войне. я думаю, что это самый богатый материал за последние сто лет, и что я не имею права его упустить. но как ты определила бы ту грань, где исследование перестаёт быть оправданием, а становится соучастием?

Сегодняшний день нисколько не предвещал, что вечер обернётся разочарованием и утратой доверия к тем, на кого, как она думала, можно положиться. Они давно планировали возвращение в Корею и долго готовились к этому дню, создавая армию вампиров. Одни были их сторонниками, верными братьями по идее и оружию, другие — лишь «мясом», которое они намеревались пустить в расход. И что в итоге? Ей, с дрожью в голосе, докладывают: часть новообращённых вампиров обезумела и, одержимая жаждой крови, устроила резню, привлекая ненужное внимание.

Джин Хи могла бы ещё долго слушать этот бессвязный лепет, но это значило бы тратить время впустую. Она живёт слишком долго и прекрасно знает, чем всё кончится. Они снова начнут оправдываться, говорить, что сделали всё, что могли, что не знают, как так вышло, и что она обязательно должна замолвить словечко за них перед Вон Ёном. Никто из этих бесхребетных щенков не способен взять на себя ответственность и доложить Вон Ёну о случившемся. Их взгляды всегда кричат об одном: «С тобой-то ничего не станется». И, отчасти, они, возможно, правы: их головы слетят с плеч, а вот её в случае провала ждёт совсем другая участь. Но мало кто понимает: иногда смерть — благословение, а Вон Ён — тот, кто способен превратить жизнь в такой ад, что смерть покажется небесным даром.

— Довольно, мне всё ясно. Можете идти. Как только дверь за подчинёнными закрылась, девушка тяжело вздохнула и, присев на край стола, прикрыла глаза. Недопустимая ошибка. Вампиров больше не существует — так считает весь мир. И теперь этот миф, который они так бережно охраняли веками, оказался под угрозой. А вместе с ним — и их собственное существование. Казалось, до возвращения в родную Корею, до освобождения близких оставался совсем один шаг. Но один неверный поступок сейчас — и всё пойдёт прахом, а все годы, проведённые вдали от дома, окажутся прожиты зря. В голове роились мысли, а времени привести их в порядок было слишком мало. Сегодня ночью руки Вон Ёна будут по локоть в крови — быть может, в её, а быть может, в крови тех, кто учинил этот хаос. Но как бы ни сложилось, Джин Хи останется рядом с ним. Так было всегда — и сегодня ничего не изменится. Соберись, госпожа Со. Проблему нужно решать быстро. Чем дольше ты здесь медлишь, тем больше их становится.

Она вышла из своего кабинета и направилась к Вон Ёну. Ни секунды не колеблясь перед его дверью, она собрала всю волю в кулак и толкнула створку. Войдя внутрь и натянув самую очаровательную улыбку из всего своего арсенала, она взглянула на мужчину. Он был в хорошем расположении духа. Пока что. От этого зрелища сердце больно кольнуло: ей так хотелось, чтобы этот мужчина сбросил груз с плеч, чтобы смог спокойно насладиться своей бессмертной жизнью, избавиться от камня на душе. Но что могла сделать Джин Хи, которую Вон Ён когда-то спас из жалости? Да и спас бы вообще, если бы не дружеские узы с её братом, что были крепче стали? Она не хотела разочаровывать его, портить ему настроение, но выбора не было.

— У нас проблемы. Мне только что доложили: молодые вампиры вышли из-под контроля и устраивают беспорядки. В комнате повисла напряжённая тишина. Она всем нутром чувствовала, как внутри него закипает гнев. — Я могу отправить пару человек разобраться. Или, возможно, у тебя другие соображения на этот счёт?

Мой запах — это стопроцентный кортизол, я прячу чувства за клоунской маской, лол.
Я пахну ревностью и ненавистью, но не бойся, накажу сама себя потом.

В момент, когда чувства и обиды захватывают вас с головой, а шкаф, в котором вы прятали старые вещи, пытаясь скрыть бардак своей жизни, уже не умещает все ваши тайны и с грохотом, распахивая дверцы, вываливает на обозрение всё то, о чём вы не хотели вспоминать, — уже нет ни возможности, ни сил строить из себя того, кем вы не являетесь. Чувства Анжелики медленно захватывали её, отправляя логику на второй план. Что же она творила? Зачем поддалась мимолётной слабости, что в итоге продолжало разжигать в них былую страсть, баламутя воду и поднимая, словно озёрный ил со дна, былые воспоминания?

Она любила его. Сильно. До такого безумия, что не могла представить себя ни с кем, кроме него. Она ненавидела себя за это, за чувства, что все эти годы сжимали её сердце, держали её в тисках, не позволяя расправить крылья и упасть даже в мимолётный омут страсти. Быть с кем-то другим, даже если бы это была мимолётная страсть всего на одну ночь, было для неё неприемлемым.

Это раздражает — вечная игра, заставляющая ходить по лезвию ножа, боясь признаться в чувствах, броситься в объятия, признать свою неправоту, простить ошибки и не тревожить открытые раны. Их отношения — вечные американские горки, где они от пика нежной и искренней любви скатываются вниз, к гордости и ненависти. Душат себя своей гордостью, боясь показать слабость другому. Продолжают причинять боль и сами же страдают от того, что натворили.

Хотела ли Анжелика запирать Серафима в склепе? Хотела. Ей было безумно больно, обидно, она была уничтожена одной мимолётной интрижкой. Могла ли она спросить его прямо? Конечно, могла. Но страх того, что увиденное подтвердится, что он бросит её и признает её ненужность в его жизни, был для неё хуже смерти. Она бы предпочла, чтобы её сожгли на костре, чем вероятность того, что он вычеркнет её из своей жизни как тряпку, что даже для уборки уже не годится.

Жалела ли Анжелика о том, что уложила его в гроб? Каждый день. Она находила для себя тысячу отговорок, забивала голову ненужными мыслями, убеждая себя, что поступила правильно, что не убила его, что просто отправила спать в безопасное место. Но время текло, а продлевая себе жизнь жертвоприношениями, она теряла часть себя, и былые чувства стали забиваться, сердце стало болеть меньше, а возможно, она просто убеждала себя в этом. Она бы продолжала в это верить, если бы не поцелуй, что вновь взбудоражил старые чувства, которые она не в силах вновь похоронить. Не боль обиды, а он, стоящий перед ней, опьянённый яростью, желающий её смерти.

Я пахну как боязнь смотреть тебе в глаза, как много лет искать слова, но так и не сказать.
Пахну оголённым проводом, паникой без повода, депрессивным городом.

Мгновенье — и она чувствует, как холодная колонна с болью впивается ей в спину. Она не смотрит на него, смотрит куда-то вниз отсутствующим взглядом, боясь встретиться с ним глазами в эту секунду. Он злится, она чувствует это по боли в запястье, которое он сжимает, по хрипотце в голосе, по угрозам в словах. Но боится она не его злости или ненависти, а того, что ошиблась, что была не права, что сама разрушила то, что было между ними, и того, что больше никогда не сможет это вернуть. Равнодушие — этого она боялась больше всего. Она готова была продолжать играть в кошки-мышки, согласная на его ненависть, даже на смерть, на всё что угодно, но только не на его равнодушие.

Обвинение, осознание вины — это было невыносимо. Мысли крутились у неё в голове, но ни за одну она не могла зацепиться. Ей впервые за долгие столетия хотелось заплакать, но она не могла себе этого позволить. Она попыталась отстраниться — близость с ним давила на неё, но Серафим лишь сильнее прижал её к себе, давая понять, что ни за что её от себя не отпустит.

— Ложь? Я была не права? Нет, не говори мне об этом, я не хочу об этом слышать. Не хочу, не хочу. Каждое слово ранило, будто кинжал вонзался в её сердце. Она не хотела в это верить, но не могла — слишком хорошо его знала. Он не стал бы разглагольствовать, давно бы вырвал сердце, не пытался бы с ней поговорить, не прижимал к себе, не ненавидел бы её так сильно. Прошлого не вернуть, а ошибки не исправить. Да и что она сейчас может? Извиниться, поговорить, обсудить проблемы, которые у них возникли, сходить к новомодным семейным психологам? Она виновата и может лишь принять этот факт, принять ту боль, что причинила им двоим, и лишь продолжать жить с этим или умереть. И смерть уже не кажется ей таким уж простым вариантом, потому что он приготовил для неё явно что-то похуже.

Угомониться бы в твоих безмятежных руках, но я пахну как страх, как сбежать впопыхах,
Как среди ночи будить, в слезах поговорить, как ногти грызть или губы кусать до крови.

Это было невыносимо для Анжелики — страсть и ненависть, объединённые вместе. Они желали друг друга, но настолько ненавидели, что нежность и боль постоянно сменяли друг друга. Это была сладкая пытка, которая никогда не закончится. Она злобно посмотрела, когда он сжал её шею.

— Прекрати, — её голос срывается на крик, когда его рука спускается к её бедру. — Лучше убей меня, иначе я сдохну, так и не выпив человеческой крови, или сгорю на солнце, открыв окно.

Он хочет сделать её вампиром? Во взгляде Анжелики смешались ненависть и ужас. Сделать её слабой, заставить зависеть от него, терпеть это унижение, продолжая испытывать мгновения боли и страсти. Этого не будет. Она не будет очередной в его списке, не будет как послушная собачка сидеть у него на поводке, ожидая, когда хозяин наконец вспомнит о ней и кинет ей заплесневевшую кость, от чего та начнёт вилять перед ним хвостиком. Они оба понимали, что лучшей мести для Анжелики и не придумать — быть зависимой и послушной, вымаливать себе жизнь.

Внутренние радары девушки уже давно вышли из строя. То её трясёт от злости и возмущения, то она трепещет от нежности прикосновений и томного шёпота. Внезапный поцелуй стирает все мысли. Вся ненависть, боль, обида, ожидания и тоска за эти сто лет лишь поджигают его страстность. Она могла бы его укусить, попытаться отстраниться, но с той же жадностью отвечает на его поцелуй, посылая всё вокруг к черту. Обвивая его шею свободной рукой, прижимаясь к нему сильнее. Воздух заканчивается, но жадность поцелуя не позволяет отстраняться. Слишком долго в ней спали чувства и желание, настолько, что она не может справиться с окатившей её волной, прижимаясь к Серафиму, протестуя даже против возможности окончания этого мгновения.

А ты пахнешь как спокойствие, как в голове тишина, ты как десять часов непрерывного сна.
Ты четверг, ты 16:00, ты ромашковый чай и покой.

Жадно хватая ртом воздух, пытаясь отдышаться, Анжелика пришла к выводу, что их отношения слишком запутаны. Как будто бы это, и так, не было понятно. Но всё же кто они друг другу? Враги или любовники, а может быть, всё вместе. Непонимание ситуации не позволяло ей определиться с дальнейшими действиями. Что же ей делать? Разыграть провинившуюся возлюбленную, снова вложить в свои слова яд, а может, просто договориться? Она не могла до конца определиться, ведь любой вариант казался ей странным и недостоверным. Здесь не было одной выигрышной карты, тузы больше не имели веса — не после того, что они натворили за это короткое время.

Она глянула на своё ноющее запястье. Сбежать было сложновато, но всё же возможно. Однако далеко ли она сможет убежать и что делать потом? Найдёт ли он её снова или эта встреча была единственным вариантом?

— Больно, — посетовала она со всё ещё сбитым дыханием после поцелуя. Она наконец отдышалась и, наклонив голову набок, посмотрела на мужчину. Она с любопытством разглядывала его лицо, ловя каждую эмоцию — и те, что он показывал, и те, что пытался спрятать.

— Я ответила на твои вопросы, — произнесла она, ткнув пальцем ему в грудь. — Теперь твоя очередь отвечать на мои. Замолчав на несколько секунд, Анжелика задумалась: о том, что она хотела спросить, — о том, что её действительно волновало, или о том, что помогло бы ей выпутаться из этой ситуации? Но любопытство взяло верх.

— Кто мы друг другу? — тихий вопрос, который волновал её сильнее всего, который не будет давать ей спать ночами, вне зависимости от того, чем же закончится их встреча сегодня. Она больше не хочет ложных надежд и самообмана. Раз уж Серафим сказал о том, что она не спросила его напрямую тогда, она сделает это сейчас. Она не совершит ту же ошибку.

— Что случилось в ту ночь? И… — она сделала небольшую паузу. — Ты действительно так меня ненавидишь, что выберешь сделать меня вампиром, а не убить? Лучше уж пытай и режь на мелкие кусочки. Анжелика была сильной девушкой, но от мысли, что любимый её ненавидит, и от осознания заданного вопроса к глазам стали подступать предательские слёзы. Она отвернулась от мужчины, смотря куда-то на некогда безлюдные улицы, заметив несколько фигур, которые суетливо бегали рядом с поместьем. Похоже, кто-то заметил пожар и собирал людей, чтобы потушить его и вывести возможных пострадавших. Жаль, но в утренних новостных сводках не напишут о выживших. Какая трагедия.

— На улице суета, не стоит нам тут оставаться надолго, — она кивнула в сторону суетливых людей, пытавшихся сломать ворота поместья. К счастью для стоящих на балконе, ворота были слишком крепкими и высокими, поэтому сломать их быстро не получится, как и перелезть через них, а это была единственная возможность входа. Как жаль, такие старания спасти невинных — и всё впустую.

— Фима… — начала она с нежного обращения из далёкого прошлого, но грохот обрушающейся крыши испугал её, и она неосознанно прыгнула в объятия вампира, прижавшись к нему в поисках защиты. К счастью, балки крыши перегорели в другой части поместья, оставляя стены и балкон невредимыми. Осознав близость с мужчиной, Анжелика отстранилась, оставаясь в цепкой хватке вампира.

— Я устала. Я прожила дольше позволенного. Я не хочу ни прощения, — Анжелика на секунду замялась и следующие слова произнесла с ноткой некой обиды, — ни твоей любви. Делай что хочешь. Но лучше живи свою вечность дальше без меня. Слишком много боли мы причинили друг другу. Хочешь — убей, я дам контакты моего подчинённого, он тебе расскажет обо всём, что ты захочешь узнать.

Анжелика поднесла руку к горлу, нежно поглаживая место, где Серафим сжимал её шею. Она понимала одно: здесь и сейчас она ничего не сможет сделать, и им как минимум нужно покинуть это место. Если ей суждено здесь умереть — пусть так, но умереть здесь ей не позволят, и ей ясно дали это понять. А дальше, дальше она уже разберётся, как выбраться из этой ситуации. Если выживет.

help me if you can, I'm feeling down, and I do appreciate you being 'round.
help me get my feet back on the ground, won't you please, please help me.

Сколько они ещё будут ходить по этой грани, натягивая нервы друг друга словно тонкую нитку? Они похоронили свои отношения в хрупкой хрустальной вазе, но оставили её прямо в центре каменоломни в разгар землетрясения. Забавно, как люди, не так давно готовые вцепиться в глотку друг другу, в момент опасности искали и дарили защиту друг другу.

Всё ещё любит, — подумала Анжелика в момент, когда мужчина не оттолкнул её, а наоборот, ещё сильнее прижал к себе и накрыл своей рукой, защищая от любой опасности. И эта мысль безумно обрадовала и напугала её одновременно. Если он сохранил эту любовь спустя столетия, то эта любовь могла довести его и до безумия, а это значило, что предсказать его следующий шаг для неё в полной мере не представлялось возможным.

Два индивидуалиста со своими тараканами в голове, что ведут вечную войну за главенство, желая обладать своим партнёром полностью и безоговорочно. Безумная любовь, которая и приводит к радикальным поступкам. Любовь, из-за которой было совершено множество ошибок и ещё больше будет совершено впоследствии. Два человека, что готовы умереть и убить своего возлюбленного одновременно, но не готовы отдать его ни другому, ни этому миру.

Он прижимает её к себе сильнее, а она просто растворяется в этих объятиях, желая остановить время навсегда, остаться с ним в этом моменте — и пусть вокруг не самая романтичная обстановка, ей всё равно. Слишком уж долго Анжелика тосковала по его запаху, по ощущению его сильного тела, что обнимает её, по отсутствию его человеческого тепла.

Она понимала, что чувствует Серафим: проиграть битву, раскрыть все свои слабости, но не чувствовать себя проигравшим и разочарованным, потому что проигранная битва даёт шанс победить в войне под названием «вместе и навсегда». Она обняла его за спину свободной рукой, уткнувшись носом в его грудь, пряча от его взгляда своё лицо и дурацкую усмешку, которую не хотела ему показывать, — иначе весь тот спектакль, что они тут устроили, был бы зря. Все те невинные жертвы, которых Анжелике, возможно, и было жаль, но она готова была пожертвовать ещё сотнями, если потребовалось бы, чтобы услышать то, что он говорил ей сейчас.

— Моей без тебя тоже, — тихо пробурчала Анжелика ему в грудь, надеясь, что шум разрушающегося поместья заглушит её шёпот от вампирского слуха.

and now my life has changed in oh so many ways, my independence seems to vanish in the haze.
but every now and then I feel so insecure, I know that I just need you like I've never done before.

Однако следующий шаг мужчины развеял всю эту абсурдную романтику, заставив ведьму испытать ужас, который она в последний раз испытывала лишь при лицезрении наставницы, горящей на костре. Серебряный кинжал, силой вложенный в её руки, и старая колонна, в которую Анжелика вновь оказывается вжата за секунды.

Паника затмевает разум от осознания того, что задумал этот чёртов ублюдок, что он пытается заставить её сделать, какой груз на неё повесить. На глаза наворачиваются слёзы, попытки разжать руку напоминают неуклюжие брыкания младенца — ей не победить его силой, она слабее его.

— Не смей, — голос срывается на крик. — Я прокляну тебя, я прокляну все твои жизни, если ты возродишься вновь, я уничтожу всё, что тебе дорого. Каждый умрёт мучительной смертью, медленно, моля о смерти. Они все будут знать, что умерли по твоей вине.

Из уст ведьмы сыпались проклятия, но всё безуспешно — кинжал медленно протыкал кожу вампира. Он сделал самый ужасный выбор, который только мог, но стоит отдать ему должное: это была самая изящная месть. Убить себя её руками, понимая, что он любит её и она всё ещё любит его, заставить корить себя всю жизнь в смерти того, за кого сам был готов умереть. Опустошить её окончательно, взвалить долг ответственности за своих близких на неё, осознавая, что, несмотря на всё её внешнее равнодушие, она не сможет поступить иначе. Это было бесчеловечно, ужасно, душераздирающе.

— Пожалуйста… — взмолилась девушка, но и мольбы были бесполезны. Она снова попыталась вырваться — и снова безуспешно. Кинжал медленно проникал глубже. Эмоции не дают здраво мыслить, перебирая сотни вариантов, наконец она осознаёт очевидное — магия. Анжелика уже думает начать читать заклинание, как громкий взрыв прерывает это безумие.

when I was younger, so much younger than today, I never needed anybody's help in any way.
but now these days are gone, I'm not so self assured, now I find I've changed my mind and opened up the doors.

В момент, когда огненные обломки падали на них и Анжелика подумала, что это конец для них двоих, Серафим схватил её и унёс с проклятого поместья. Он спас её, но лучше бы он оставил её там умирать. Ей была невыносима сама мысль о произошедшем, её всю трясло, и она не могла остановить свои рыдания.

— Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, — безостановочное бурчание не утихает ни на секунду. Они передвигаются по лесу, Серафим её куда-то несёт, Анжелике сложно уследить за событиями — слишком быстро для её человеческого зрения. Кинжал остался где-то в поместье или в лесу, что немного её успокаивает. Однако она продолжает бурчать и безостановочно всхлипывать, словно младенец, умываясь своими слезами.

Старый домик егеря. В таких ещё кто-то живёт? Место в его стиле — отдалённое, тихое, окружённое лесом. Ему всегда нравились такие места. Он аккуратно, словно нечто самое ценное, опускает её на пол. Девушка ощущает боль в ключице — след от ожога ужасно болит, но физическая боль не сравнится с моральной, что ей причинил Серафим. Она всё ещё вздрагивает от недавней истерики, когда он целует её в лоб, извиняясь за её ожог. Она молчит, пытается унять дрожь в теле, вытереть слёзы и хоть немного успокоиться.

— Ненавижу, — кричит Анжелика, колотя кулаками по спине мужчины, что заботливо разжигал для неё камин. — Зачем всё это? Оставил бы меня там. Ты ублюдок, зачем ты вообще появился в моей жизни? Почему я люблю именно тебя? НЕ-НА-ВИ-ЖУ!

Она хотела продолжить его колотить, но он схватил её за запястья, прекращая бессмысленные побои.

— Отпусти, — она злобно зыркнула на него, и он отпустил — возможно, всё ещё чувствовал вину за её ожог.

Девушка тяжело вздохнула и присела на кровать. Причёска была растрёпана от ветра, подол платья порван, а она слишком уставшей, чтобы поддерживать образ элиты высшего света. Анжелика избавилась от оставшихся украшений для укладки, окончательно распустив свои волосы, оторвала ободранный подол платья, чтобы он не цеплялся и не волочился за ней по полу, и надорвала его сбоку для более удобной ходьбы. Все обрывки платья и шпильки она кинула в огонь камина, так заботливо разожжённого Серафимом.

— Если мы закончили этот театр абсурда, в котором я больше не хочу участвовать, то я ухожу. И я не совершу вновь той ошибки — ты больше не заставишь меня убить себя, Серафим Арден. Ты больше вообще не сможешь подойти ко мне ближе чем на сто метров, иначе, клянусь всем, что у меня есть, я утоплю тебя в Марианской впадине.

в личечку кину и ты свой кинь обязательно